Прелестные эти песни

Когда наш взгляд падает на букву, мы видим изображение или нечто иное? Почему в картине мы стремимся разглядеть нарратив? Что значит сплетать буквы в слова, а слова в высказывание и вбивать их в бумагу, ткань, холст или в гортань. Слово и его изображение состоят в странном союзе, где мы вынуждены выбирать: либо букву, которая одновременно звучит и значит, либо то, что видит только глаз — образ, цвет, безмолвное пространство. Кристина Пашкова и Павел Гришин подходят к этой загадке с разных сторон: Пашкова — со стороны слова как плетения узора на теле ткани, Гришин — со стороны слова как силы, имеющей власть деформировать, вносить искажения в немое тело.

Кристина Пашкова, работающая на ткацких станках, обращается к древнегреческой поэтессе Сапфо. Сапфо не только поэтесса, но и ткачиха. Повседневность греческой женщины технологична, а технология телесна и интеллектуальна. Что значит одновременно ткать и писать? Вызывать противостояние телесной силы и плетения, поэтического и алгоритмического.

Язык Сапфо, каким фрагментарным он достался нам, — миноритарный, малый язык, пишущий себя изнутри большого, внося в него искажение и шум. Но сам по себе ясный. Язык, который стал возможен из связи женщины, станка и поломки. Серия «Сапфо» Кристины Пашковой раскрывает язык как создание пространства, где живописные градиенты рифмуются с ткацким глитчем, буква древнегреческого алфавита становится не знаком, но узлом, скрепляющим мифологию и абстракцию.

В серии «Овежурк», где художница работает со структурой кружева, язык в плетении узора уходит от застывшего прямого смысла через ускользание, игру, абсурд. Язык ломается, чтобы создать пространство, где тело и технология вложены друг в друга и создают странный, атопичный мир — в нем только и возможна совместность различного.

Если Пашкова работает с тканью, изоморфной слову — сплетая, отражая, зацикливая, — то Гришин подходит к языку как к силе, которая входит в живопись извне и деформирует ее. Его работы исследуют момент напряжения — разрыв между жизнью в языке и жизнью немой. Визуальная форма деформирована языком — внешней силой, которая заставляет образ говорить против своей воли. Язык в сериях скульптур «Химеры», «Купальщики» и «Цифровой Пленэр» у Павла Гришина — это язык слова-приказа, слова-дисциплины, который, однако, всегда стремится вернуться в дополитическое состояние: в детский лепет, в онемение от силы чувств. Именно в этом зазоре становится видимым то, что он называет «добровольным рабством»: форма подчиняется смыслу, но плоть сопротивляется. Работы Павла Гришина одновременно прекрасны, то есть обладают собственной внутренней логикой, равнодушной к силе взгляда, и вульгарны, тяжелы, они обладают плотью, которая отказывается говорить.

Совместным жестом художников становится полотно с текстом стихотворения Сапфо — «Гимна Афродите». Художники перенесли текст на холст, разрезали его построчно и соткали заново. В ткань с вытканным рисунком-стихотворением, дошедшим до наc единственным и потому бесконечно хрупким, они вплели спутанные нити, старые кисти, оторвавшиеся пуговицы — фрагменты жизни, схватить смысл которых в языке всегда было проблематично. Поэзия становится телом — шероховатым, фактурным, сотканным из порядка строк и случайности.

И Кристина Пашкова, и Павел Гришин исходят из парадоксальных отношений языка и репрезентации. Но одна отвечает на этот парадокс изобретением нового узора и типа непрямой связи, а другой — удерживанием напряжения между плотью и языком. Вместе они показывают, что слово и его материальное воплощение — два состояния формы мира. Одно — то, что производит форму. Другое — напоминание о том, что любая форма всегда встречает молчаливое сопротивление.

Автор текста: Йожи Столет