Пейзажные «передергивания»: сценография, манипулирование и леттризм в новой фотографии

Пейзаж как манипуляция. Женский пейзаж 2020-х — Евгении Соломатиной, Полины Шилкините, Екатерины Герасименко — уже представляет собой манипулятивный коллаж, со встроенным внутрь фотографическим медиумом. Это черно-белые снимки, нарезанные полосками и смиксованные с цветной бумагой, или пейзаж уже, пусть и по фотографии, нарисованный акрилом по холсту. Отказываясь путешествовать с громоздкой техникой и ждать у реки погоды, женщины предпочитают рукотворное техническому, снимая окрестные виды и выстраивая пейзажную образность из головы и сердца, работая с личной биографией и воспоминаниями.

Евгения Соломатина, выпускница Школы Родченко, экспериментирует и с бескамерной фотографией, и с фотограммой — техникой, которой увлекались и  v — немецкой слепой исполнительницы музыкальных композиций на стеклянной гармонике. Здесь романтическая эпоха с ее лирикой и травмой оказывается визуализирована в фотографическом пейзаже, как будто заклеенным пластырем, а прозрачные стеклянные валы гармоники превращаются в черно-белый ажурный растительный вид.

Готовым же фотографическим изображением — но уже практически винтажным, советским — оперирует и Полина Шилкините, учившаяся живописи у Владимира Дубосарского. Свои memory studies и серию Growing from Decay она посвящает любительской фотографии — пейзажи и портреты из найденного семейного альбома, испорченные водой и сыростью, превращаются в огромные «картины». Так «фототравму» Шилкините удается превратить в живописный прием: среди расплывчатых контуров при этом проступает отчетливый эротизм в духе вуайеристских снимков Мирослава Тихого или постановок Виктории Буйвид и Сергея Чиликова. Позирующие в купальниках советские гражданки погружаются — так же, как у Парщикова — в как будто дорисованный водой и плесенью пейзаж. Фотографические же «портреты в пейзаже» Полина использует в живописных работах, в которых замиксовывает и разломы ландшафтного рельефа. Такой коллажный принцип фотореализма с картографией «передергивает» привычные жанры: и пейзажа, и портрета, и натюрморта, представляя новую картину натурного и воображаемого.

Другой способ миксования фотографии и живописи выбирает Екатерина Герасименко, выпускница Академии Глазунова и «Базы». Она снимает городские виды — нарочито фрагментированные с одной ключевой деталью, — делает черно-белую шелкографию на холсте и расцвечивает ее маслом. Кусок стены, обложенной кафелем, стоит за деревом; на проводах над транспортной магистралью висит объявление «конец контактной подвески»; а на вывеске в метрополитене не написано ничего — в ней отражается советская лепнина эпохи сталинского ампира. Такой черно-белый вроде бы документальный пейзаж проникнут тем же саспенсом, при этом во всех своих манипуляциях абсолютно откровенен (здесь вспомним как противопоставление раскрашенные акрилом фотокартины Семёна Файбисовича).

Пейзаж-текст. Сегодняшний зритель становится свидетелем и формирования нового фотопейзажа — леттристского и концептуального. Фотограф Александр Гронский, снимавший городские пасторали и оптические обманки в спальных районах, теперь фиксирует улицы Москвы с социальной и не только рекламой — текстовки которой — типа «Долг», «Скоро рожу», «Червь», — отсылая к работам и Эрика Булатова, и Андрея Монастырского, выглядят абсурдистски и предостерегающе одновременно.

Совсем по-другому вписывает в фотографию текст Евгений Гранильщиков — на выставке Mist (Туман) он показывает триптих с черно-белыми морскими прибрежными видами с текстовками, отсылающими к киношным титрам: Is everything going well? / I have been spending a lot of time / I am really trying not to see this as metaphor. Такие резиньяции и саморазоблачения художника уже не пытаются запугать зрителя или разоблачить идеологемы новой повседневности, но возвращают в годаровский философический кинематограф с миксованием политических месседжей, документальной съемки и поэтических тропов. Так современная фотография, опять же совсем по-годаровски продолжает говорить текстам «Здравствуй», провоцируя зрителя на собственные выводы и не давая готовых ответов (перевод названия фильма «Прощай, речь» Годара с диалектного может переводиться и как «Здравствуй, речь»). Такой эзопов язык — общая примета современного мира, закрытых профилей соцсетей и запароленных ссылок.

Пейзажный жанр 20-х XXI века, оставляя общее эмоциональное впечатление меланхолии и фрустрации, не перестает «сопротивляться»: пикировать и эпатировать зрителя и предъявлять текстовые приговоры реальности. И если пейзаж «мужской» все еще остается площадкой для самореализации художника внутри кадра: от поиска необходимого сюжета до поджога и эксгибиционизма, то пейзаж «женский» отдает предпочтение альтернативным техникам съемки и постпечатной обработке, историческим сюжетам и мультимедийному склеиванию пространства. Так, кажется, завершается эпоха фотографического пейзажа на постсоветскую тему — с документальными карточками Максима Шера из русской провинции, хрущевками из «Аркадии» Анастасии Цайдер или космическими дворами того же Ивана Михайлова. Советская натура из уходящей на глазах стала ушедшей, а новые «империи» требуют других способов фиксации и видения обновляемой ими реальности. Советское из разряда руин превращается в архив: семейные альбомы и старые фотокарточки становятся основой и для работ Полины Шилкините, и для тканевых панно Елены Шаргановой с городами-садами и теми же детскими аттракционами, и для вышивок и «пострукоделия» художницы Кути.

Современные пейзажные штудии — фотографические и живописные, мужские и женские, технологические и рукодельные — ставят вопрос и об определении сути «современного пейзажа». В России фиксация природного и городского вида, его политическое и социальное измерение, как и эксперимент по пластическому переосмыслению натуры начинается на рубеже двух прошлых веков: это и пустая дорога ссыльных «Владимирка» Исаака Левитана, и декадентский непарадный Петербург Мстислава Добужинского, и кубистски-футуристические города Ольги Розановой и Александры Экстер. Актуальный российский пейзаж — «скучный» и срежиссированный, «найденный винтажный» и леттристский, биографический и коллажный — во многом наследует позднесоветским и постсоветским фреймам, «передергиваясь» при этом и в апокалиптичную современность.