Марья Дмитриева. Quinto Quarto

Произведение искусства и выставка как собрание таких произведений — это то, что происходит и меняет структуру происходящего. Но что именно происходит? И если художественный акт — происшествие, то в какой роли в нем выступает сам художник — свидетель или соучастник? Тогда зрителям предлагается собирать улики, идти по следам происшествия, снимать отпечатки, общаться со свидетелями, чтобы собрать собственную версию.

Выставка, таким образом, становится не столько показом законченных работ, сколько приглашением к совместному пребыванию в состоянии запутанности, избыточности, уязвимости. Такое искусство не рассказывает и не утверждает, а оставляет следы — чувственные, материальные, мимолетные. И, может быть, подлинная работа здесь происходит не в объекте, а в нас самих — в том, как мы пробуем выстроить свою собственную траекторию сквозь эти клубки, обрывки, оболочки. Не разобрать и истолковать, упростив, — а пережить и прочувствовать. Каждая работа — это отпечаток и след, как напоминание о том, что форма — это не финал, а переход. И что важнейшее — не то, что мы поняли, а то, что осталось неразрешенным.

Илья Крончев-Иванов, куратор выставки

Непросто соткать из разноместных нитей-ассоциаций уравновешенную фигуру образа, в которой нет узелков и затяжек, причудливых побегов и усов. Тут как тут они пускают воздушные корни и отделяются со временем в отдельные тела смыслов.

Сейчас, когда я пишу этот текст, мне 41 год, и последние 25 лет мы, я и мое тело, прожили в XXI веке или в третьем тысячелетии, двигаясь вправо от нулевой риски по временной оси. Десять лет как мое тело научилось экспансивно продвигаться за свои контуры, оно вынашивало, растило изнутри тела других людей, в которых теперь будто больше смысла, силы и необходимости. А избыточность внутри по-прежнему не иссякает, затаилась и ждет ответов — для чего же она по-прежнему здесь, со мной.

Есть в этом что-то несвоевременное. То, что так и не удается распознать, не взирая на опыт. Будто бы я в потусторонней школе, и вот уже подступает дурманящее лето, а четыре четверти утекли с весной. И так и нет стройного видения жизни, и все конспекты и шпаргалки написаны на высохших шкурках полинявших земноводных. Все расползлись. Ускользнули сердцевины смыслов, однако все, чего я касаюсь, начинает разрастаться и цвести. О чем я размышляю когда думаю об этой пропорции — пять четвертей: о разлитом времени, что переливается через край из-за невозможности быть сохраненным внутри. О внутреннем потаенном строении жизни в темноте, будто в космосе. О том, что запаковано в нас и вымещено в облачное хранилище парадоксальных снов.

Когда мясники потрошат тушу, они делят ее на четыре части, а пятой четвертью величают требуху. Понятное структурированное тело умещает в себе излишнее, нутро, с которым непросто считаться.

Говорят, художник живет только вывернув себя наизнанку, впитывает разлитое время, словно нектар. Мне привиделось, что это лента мебиуса, полуразворот и склейка, когда внутреннее и внешнее незаметно чередуются, перемежая мотивы восприятия. И в этом образе уже словно бы возникают признаки добавочной сущности — движение среды меняет свойства явлений. Пока вода наливается в сосуд она не движется, а скорее размещается в нем. Проливаясь через край, она «задевает» собой более восприимчивые пористые среды.

Марья Дмитриева, художница